Глава 4 «Москва-3»

Москва! Как много в этом слове до сих пор. Пассажиропоток с юга, запада, севера и востока России весь стекается сюда, в Белокаменную. В месяц только через Ярославский вокзал, где нам предстоит работать почти все лето, проходит 563 337 пассажиров. Если взять и сложить пассажиропоток всех восьми вокзалов столицы, которые обслуживают дальние рейсы, получится цифра около 5 миллионов человек. В месяц.

 

Зачем люди едут в Москву? Это уже давно риторический вопрос, на который каждый ищет находит свой ответ: за дипломом, за деньгами, за квартирой, за славой или замуж, наконец. А Москва одна и каким-то образом вмещает в себя все и сразу на протяжении практически тысячи лет. Так что слухи про нерезиновость, похоже, сильно преувеличены.

У нас теперь тоже на все лето будет своя Москва — «Москва-3», она же вагонный участок Москва-Ярославская (ЛВЧ-3) или пассажирский резерв. С жилой частью столицы резерв граничит по улице 1-я Мытищинская, недалеко от метро «Алексеевская». Об этом мы узнаем, когда наш инструктор Данил приходит под вечер на состав и, словно отряд пионеров, выводит нас в город на полчаса: оформить симки, купить поесть и обратно ночевать в резерв. Все, что удается заметить на бегу – очень много машин, еще больше людей и деревьев. По части последних степному городу-саду Омску пока все еще трудно угнаться за естественно-лесистой и холмистой Московией. Как, впрочем, и во многом другом.

— Завтра в 11:00 жду вас вот здесь, — показывает нам на одноэтажное здание Данил. – Придете, вещи оставите, потом экзамен сдадите и оформим. К экзамену готовы?

— Да. Мы билеты учили. А в рейс когда?

— Завтра все расскажу.

— Ладно. Пока.

Мы последний раз ночуем в своей «России». Проводницы уже спят крепким сном, пока мы повторяем билеты и размышляем о предстоящем дне.

— А если не сдашь?

— Обратно домой поедешь. За свой счет, — напоминаю я условия нашего «гуманного» трудового договора с дочерним ООО, от имени которой нам предстоит обслуживать поезда РЖД.

— Блин… — расстраивается кто-то из девчонок.

— Да сдашь, че ты паришься? По фиг мороз, я в Сибири рос, — успокаивает Тимур. Здоровый пофигизм – одна из главных черт его характера. И когда от напряга сдают нервы, его подход к жизни действительно не дает сойти с ума окончательно.

А поводов для этого на «железке» масса. Например, посреди ночи наш дремлющий вагон внезапно отцепляют от состава и тянут на ремонт в депо. Мы спросонок не сразу понимаем, в чем дело, и думаем, что нас увозят обратно в Омск. Оказывается, вагону нужно заменить колесную пару. В депо посреди грохота молотков и рычания лебедок не до сна всем, кроме бывалых проводниц. Мы с Верой, Таней и Тимуром сомнамбулами шатаемся около ремонтников и наблюдаем за процессом. Мрачные и сильные, как римский бог Вулкан, мастеровые неспешно поднимают голову вагона домкратами, выкатывают из-под нее многотонную пару колес и поднимают с помощью лебедки на стенд. Затем тем же путем устанавливают новую, еще не успевшую отполировать свои бока о ребра рельсов.

Мы молча стоим рядом, поражаясь размерам механизмов вокруг себя и зависшему в воздухе носу вагона. Вспышки сварки ослепляют нас, и мы уходим спать. Утром мы обнаруживаем, что стоим там же, откуда нас забрали. И меня долго не покидает чувство, что ночное приключение было всего лишь сном.

***

(Запись из путевого дневника)

11:00 мск., 15 июня.

Мое омское детство (я переехала в Омск, когда мне было около 7 лет) прошло в железнодорожном поселке Московка, расположенного вдоль Транссиба. Дедушка изредка водил меня в локомотивное депо, где чинили электровозы. Они казались живыми чудищами с огромными фарами-глазищами. Это сходство усиливалось в момент подключения локомотива к линии питания, когда его потухшие стеклянные фонари вдруг вспыхивали хищным желтым светом, что вызывало страх, смешанный с восторгом. Из уважения к железным гигантам каждый раз, проходя мимо, я шепотом здоровалась с ними. И представляла, какой у них характер: вот этот, старый и облезлый, наверное, тот еще ворчун. А этот свежевыкрашенный — молодой и задорный весельчак. Ишь, как побежал! Со свистом! Так постепенно я влюблялась в железную дорогу.

Пассажирский резерв «Москва-3» значительно отличается от локомотивного депо. Оно тоже здесь есть, но занимает весьма скромное место. Большая часть резерва — это «парковка» из нескольких десятков путей для составов пассажирских поездов, между которыми постоянно туда–сюда снуют маневровые тепловозы ТЭМ-ки.

— Как нужно переходить через пути на территории депо?

— По служебным мосткам.

— Еще?

— Оглядываясь по сторонам.

— А еще?

Пауза. Кажется, Ира:

— В «желтухе»* (жилеты желтого или оранжевого цвета)

— Молодцы. Дальше. Сигнал пожарной тревоги?

— Один длинный, два коротких.

— Верно.

Данил проводит нашей бригаде обещанный экзамен в режиме мозгового штурма. Мы отчасти рады, что именно он, а не московское начальство проверяет наши знания охраны труда, ж/д сигналов и остальных правил, писанных кровью, как говорили на курсах. И в отношении железной дороги кровь отнюдь не метафора.

— Девочки, насчет обуви все поняли? Только закрытая на плоской подошве. Никаких каблуков и босоножек. Застрянете где-нибудь и все. В лучшем случае – перелом, — пугает инструктор.

Мы согласно киваем головой.

— Справки и договора ваши где?

— У Жорика.

— Давай сюда, — командует Данил.

— А ты медкомиссию когда проходила? — вдруг спрашивает инструктор.

— В мае, перед экзаменами, — отвечаю не дыша. Мысленно уже рисуется перспектива позорного отъезда в родные края.

— И где?

— Там же, где и все. В железнодорожной поликлинике.

— А а … вижу, — ухмыляется Данил.

Остальные тоже весело улыбаются.

Твою ж дивизию! Но инструктору не до моей справки, а начальству резерва и подавно. В дежурку дочернего ООО, где сидит Данил, каждые 15 минут приходят студенты-проводники и просят их снять с рейса, переставить на другой или объяснить, что делать с недостачей, на которую их «жестко развели» другие проводники. Со всем этим потоком бед справиться можно только в режиме круглосуточного нон-стопа. Но и при таком объеме проблем от студотрядовцев их все равно берут на работу — летом проводников железной дороге катастрофически не хватает. Поэтому Данил понимает, что пустить на рейс всего лишь негодного по здоровью сотрудника –  это вполне нормально.

Сдав все справки и экзамен, мы получаем на руки заветные бейджики со своими фамилиями и удостоверения проводников.

— Не теряйте. Закончите работать, вернете, — предупреждает инструктор. – И быстро «желтухи» надели и не снимаем, а то сам сейчас оштрафую всех. Теперь пошли в нарядную распределять вас.

 

В нарядной кадровый состав резерва распределяют по пассажирским составам и направлениям: кому на Воркуту в дырявом плацкарте, а кому на Владивосток в СВ. Какой жребий выпадет, зависит не только от собственной везучести, но и от настроения диспетчера.

— Хотите вагон получше, улыбайтесь почаще и дарите им чего-нибудь. Иванов третий сезон с 42-го не слазит. Учитесь! — наставляет Данил.

В нарядной он проводит мастер-класс, как правильно «подкатывать» к диспетчерам. Чернобровому улыбчивому Данилу тетеньки за 50 охотно улыбаются в ответ, смеются над его шутками и смущаются от комплиментов. Тимур быстро смекает, что к чему, и затем успешно практикует метод нашего инструктора. Я же надеюсь на то, что вежливость и внешность девочки, которую все хотят накормить, станет моим тайным оружием в общении с этими железнодорожными парками* (римские богини судьбы).

— О, новенькие! Твои, Данил? — в вестибюле появляется женщина в форме. Погоны на плечах говорят о том, что их обладательница занимает видный пост в управлении резерва.

— Здравствуйте! – Данил начинает улыбаться еще слаще. — Да, вчера прибыли. Сегодня инструктаж провел. Сейчас наряды получают.

— Молодцы. Красивые такие! — женщина-босс смотрите на нас, вытянувшихся по струнке при ее появлении. – А вот эта точно начальником поезда будет! — указывает она на меня и уходит.

— Жорик, ты у нас начальник! – смеются все.

Я смущена. Однако лестный комплимент поднимает мне настроение, что кстати, так как ближайшие часы случится куча событий, которые будут его опускать ниже шпал. И начинаются они прямо здесь, в нарядной. Железнодорожная королева возвращается к Данилу:

— А что тут думать? Пусть к Кускову идут, — распоряжается она диспетчерам.

— На Воркуту поедете? – оборачивается Данил. Сквозь окошко нас выжидательным взглядом прожигает диспетчер.

— А еще есть варианты? – подаю я голос на правах будущего начальника.

— Да, домой, — язвит Данил. Потом спохватывается, видя мою нарастающую обиду, и начинает уговаривать:

— Там вахта, калым и ревизоров нет!

— Ну, давай, — сдаюсь я.

Данил с облегчением передает нас заботам диспетчеров. Мы забираем в окошке бумажки, на которых начертаны пятизначные номера вагонов. Вот он, наш жребий судьбы на ближайшие дни.

— Форму получали? — спрашивает инструктор.

— Нет, у нас своя же.

— Надо все равно получить. Идите сейчас, потом вагоны принимать будете.

— А вещи? — спрашивает бдительная Ирина.

— Пусть пока лежат у меня. Потом заберете. Идите на склад. Это по улице прямо, за вагонным депо.

Мы устало выползаем из нарядной и бредем в указанном направлении. Время близится к обеду, и есть хочется невероятно. А судя по тому, как складываются события, случится это, когда паровоз свистнет.

***

На складе, расположенном в какой-то древней постройке, безгласный престарелый кладовщик с дыхательной трубкой, которая торчит у него из трахеи. «Моему дяде такую же ставили, когда у него рак горла случился,» — поясняет потом кто-то из девчонок Кладовщик выдает нам темно-синие кители, рубашки, юбки/брюки, пилотки и галстуки неопределенного размера. Мы устраиваем примерочную прямо там же, на складе, и выясняется, что юбка имеет такую длину, что в ней только в монастырь. А китель сидит как на вешалке почти на всех. И все это сшито так, что слово «качество» на ум даже не приходит.

— М-да.… А можно мы не будем это брать? У нас своя есть, — пытается возразить Ира.

— Забирайте, — грозно сипит кладовщик, — все равно с вас спишут.

Мы испуганно берем форму, которой до конца лета предстоит играть роль балласта в наших сумках.

— Хрень какая-то, а не форма, — ругается Вера. Все ее молча поддерживают.

Тимуру повезло больше всех: брюки оказались вполне приличными. А он как раз забыл в Омске взять вторые.

***

Прежде чем отправиться на вагоны, минут 20 мы проводим на палящем солнце перед закрытой дверью инструкторской — Данил ушел обедать. Лавочек нет, мы мостимся на бордюр, и около наших ног проносятся крутые автомобили с московскими номерами. Тимур с интересом разглядывает их. Я тоже обращаю внимание на некоторые марки, которые не доводилось видеть раньше.

— Ну и че сидим? – прерывает наш отдых уже надоевший за это утро голос.

— Форму положить.

— Давайте кладите и быстро на вагоны! – командует Данил.

— И какой у нас? – спрашивает меня Тимур, выйдя из инструкторской. Согласно жребию, мы работаем с ним в паре на одном вагоне. Меня это приободряет. Тимура, кажется, тоже. Все-таки с одного отряда.

— 10427.

— О, купейный.

— Ага.

— А путь?

— 22-й. Только где это, я не понимаю.

— Да пошли, разберемся, — говорит Тимур.

Мы находим свой состав в одном из закоулков резерва.

— Вот он, — указывает Тимур на темно-зеленый обшарпанный вагон.

При виде своего нового рабочего места мне хочется зарыдать в голос, хотя во многом накатившая на меня тихая истерика вызвана голодом и усталостью, а вагон — всего лишь большая капля мазута в сегодняшний винегрет. Поэтому я проглатываю свои нервы, и стучу в облупившуюся дверь.

Через секунду слышится мат, и дверь распахивается. В тамбуре стоит тетка лет 45 с сигаретой в зубах.

— Здравствуйте, — начинаю я, — мы пришли вагон принимать.

— Наконец-то, б…. Два часа вас жду!

— Так мы только что наряд получили, — пытаюсь оправдаться, еще не понимая, что конструктивный диалог тут неуместен.

— А меня е..?! Принимайте быстро!

Чувство, что мы заходим не в вагон, а в клетку к тигру, нарастает с каждым криком в наш адрес. Тимур ошарашен, я напугана, но поддаваться эмоциям нельзя, иначе впрямь сожрут. Приходится собрать остатки терпения, сжать зубы и начать осмотр вагона.

— Тимур, посчитай одеяла, посмотри огнетушители, а я пока ложки и посуду пересчитаю.

— Не вопрос, — отвечает он и идет в хвост купе.

Я захожу в служебку, где на столе лежат вагонные журналы. Беру тонкий, съемного оборудования и понимаю, что нервы на пределе: журнал дрожит в руках, а буквы прыгают перед глазами. Чтобы собраться с духом, пересчитываю ложки:

— 45. Так, один, два, три…

— Нет, ты че, б…, еще и считать тут будешь?! — врывается фурия в служебку.

— Да.

— Совсем охренели? Че тут считать? Все чисто! Я вас ждала, …, с утра! А она считать сейчас еще будет!

— Почему одного стакана нет? – робко, но все-таки настойчиво спрашиваю я.

— Нет, выпишешь. Или по Котласу купишь. Они там по 20-ке.

— По чему? — живо интересуюсь, услыхав незнакомое слово.

— Ты че, .., первый раз?

— Да.

Фурия вылетает из служебки, не удостоив меня ответом. Я чувствую, как по спине скатываются ледяные капли пота. Выдохнув, продолжаю проверку.

— 38 одеял. Огнетушитель один надо заменить. Старый. Че у тебя? — интересуется Тимур.

— Стакана нет. Так вроде пока все сходится. Сейчас посмотрю, что по ремонту.

— Ну, давай. Я пошел за огнетушителем.

Тимур уходит, а я пытаюсь разобраться в записях ремонтников, оставленных в журнале. Вагону лет 20, не меньше, и летопись у него приличная.

— Жорова, где Салимов? — вырастает в дверях Данил в инструкторской форме.

— Огнетушитель меняет.

— Быстро в 11-й. Там вагон одевать надо!

— Так я этот еще принимаю!

— Принимай и туда быстро.

— Данил, погоди, а что делать, если стакана нет, а проводница отказалась его выписывать.

— Не принимать. Где она?

— Ушла куда-то.

— Пусть выписывает!

Данил уходит. Но страх при мысли от нового разговора с фурией меня побеждает, и я решаю, что мои нервы стоят дороже стакана. Поэтому подписываю ее «обходной» лист и отпускаю проводницу с громадным облегчением. И моей трехгранкой, что выяснится уже в рейсе.

— Пошли! Надо переодевать вагон! — кричит мне Тимур с хвостового тамбура.

— Что? У нас тут куча мусора, посмотри! А до посадки полчаса! – я стараюсь сделать хотя бы косметическую уборку коридора и рабочего тамбура,выметая из щелей обивки семечки и клочки пыли.

— Да фигня все это! Бросай! Там вообще ничего нет! – кричит Тимур и уходит на 11-й.

Не понимая ни слова, запираю служебку и иду следом за напарником.

***

«Переодеть вагон» на жаргоне проводников означает заменить всё, что там есть: матрасы, подушки, одеяла, занавески на окнах, огнетушители, ведра, швабры, стаканы, ложки, чайник, дорожки для коридора, коврики для туалетов и даже пепельницы в тамбурах. Или принести все это, если вагон был «раздет». 11-й вагон, вытащенный из запасников и воткнутый в состав за 40 минут до подачи на перрон, был раздет по самую тележку.

Данил стянул на одевание всю нашу бригаду. Тут оказались и Ира, и Таня, и Вера, и еще куча бойцов ООСО, прибывших в резерв первыми эшелонами в конце мая. Гвалт, шум, мат, пыль и звон перекрывают сердитые окрики Данила. Его можно понять: если вагон выйдет на рейс раздетым, он первый пойдет на ковер в управление.

Как назло, 11-й – это плацкарт. Что означает 54 матраса и 54 подушки, которые надо одеть в чехлы, и 54 одеяла, которые надо разложить по полкам. Хорошо, что рейс «Москва-Воркута» не фирменный и застил верхних полок не обязателен.

Меня ставят считать стаканы и ложки. Я быстро справляюсь с этим и иду развешивать занавески по окнам. Кто-то из девчонок домывает хвостовой тамбур и туалет. Парни таскают матрасы и загружают белье. Работа кипит и за 15 минут до выхода на рейс вагон приобретает вид готового к посадке.

— Ира, ну как ты? – спрашиваю я, заметив ее в одном из купе.

Она оборачивается и видно, что ей сейчас не до моих вопросов. Машу рукой «не отвлекайся» и иду обратно на свой вагон. После 11-го наш купейник кажется мне просто образцовым, вот только не хватает дорожки в коридоре. А где же она?

Я ищу по всем туалетам, закуткам в тамбуре и под кипятильником, даже заглядываю в яму, где хранится белье, и в процессе поисков под ложечкой начинает предательски сосать.

— Вот зараза! — адресую я ругательство прежней хозяйке.

Дорожки нет. Была ли, неизвестно, но теперь в любом случае ответ держать мне, как принявшей вагон. Интересно, на какую ж сумму я попала?

Впрочем, об этом сейчас некогда думать — ТЭМка уже зацепила наш состав и вот-вот потянет на перрон Ярославского. Надо бы убрать свои вещи в служебку, запереть туалеты и подготовиться самой для выхода на посадку.

Из мутного зеркала в туалете на меня смотрит кто-то с большими испуганными глазами, волосами в разные стороны и вроде бы моими чертами лицами, которые подретушированы углем и пылью. Вот как выглядит истинное лицо РЖД без рекламы.

— Давай я сейчас выйду на посадку, а потом сразу спать. Вообще сил нет, — говорит Тимур.

— Хорошо, — киваю ему. Мне страшно, потому что я не помню, что мне делать после посадки.

— Как что? «Лушку» заполнить, белье выдать. И все.

— Ладно.

Мы оба забываем, что нам надо еще прогреть кипятильник или титан углем, поскольку на момент посадки в вагоне должна быть горячая вода. И за наш «склероз» мы вполне можем получить выговор от ревизии или начальника. Но на первый раз судьба нас прощает.

Состав дергается и начинает движение:

— Все, поехали!

Наш 41 тянут на перрон Ярославского. И через семь-десять минут мы уже слышим голос вокзального диктора: «Начинается посадка на поезд Москва-Воркута. Нумерация вагонов с головы состава».

— Ну, ни пуха.

— К черту, — отвечает Тимур и открывает двери.

Я прячусь в служебку и падаю на полку между сумкой и горой чистого белья. У меня есть полчаса отдыха, и я проваливаюсь в них моментально.

Продолжение следует…

Фото: http://www.pskovrail.ru

Добавить комментарий